Неточные совпадения
Однажды, скитаясь
с Ермолаем по
полям за куропатками, завидел я в стороне заброшенный сад и отправился туда. Только что я вошел в опушку, вальдшнеп со стуком
поднялся из куста; я выстрелил, и в то же мгновенье, в нескольких шагах от меня, раздался крик: испуганное лицо молодой девушки выглянуло из-за деревьев и тотчас скрылось. Ермолай подбежал ко мне. «Что вы здесь стреляете: здесь живет помещик».
— Самгин, земляк мой и друг детства! — вскричала она, вводя Клима в пустоватую комнату
с крашеным и покосившимся к окнам
полом. Из дыма
поднялся небольшой человек, торопливо схватил руку Самгина и, дергая ее в разные стороны, тихо, виновато сказал...
— Я — не понимаю: к чему этот парад? Ей-богу, право, не знаю — зачем? Если б, например, войска
с музыкой… и чтобы духовенство участвовало, хоругви, иконы и — вообще — всенародно, ну, тогда — пожалуйста! А так, знаете, что же получается? Раздробление как будто. Сегодня — фабричные, завтра — приказчики пойдут или, скажем, трубочисты, или еще кто, а — зачем, собственно? Ведь вот какой вопрос
поднимается! Ведь не на Ходынское
поле гулять пошли, вот что-с…
Мальчик вышел, весело спрыгнул
с крыльца и пустился бегом, не оглядываясь, через
поле в Кистеневку. Добежав до деревни, он остановился у полуразвалившейся избушки, первой
с края, и постучал в окошко; окошко
поднялось, и старуха показалась.
Что-то тяжко застонало, и стон перенесся через
поле и лес. Из-за леса
поднялись тощие, сухие руки
с длинными когтями; затряслись и пропали.
Иногда на окно приходил к ним погреться на солнце, между двумя бутылями наливки, кот Серко; и если Василиса отлучалась из комнаты, девчонка не могла отказать себе в удовольствии поиграть
с ним,
поднималась возня, смех девчонки, игра кота
с клубком: тут часто клубок и сам кот летели на
пол, иногда опрокидывался и табурет
с девчонкой.
Я,
с полатей, стал бросать в них подушки, одеяла, сапоги
с печи, но разъяренный дед не замечал этого, бабушка же свалилась на
пол, он бил голову ее ногами, наконец споткнулся и упал, опрокинув ведро
с водой. Вскочил, отплевываясь и фыркая, дико оглянулся и убежал к себе, на чердак; бабушка
поднялась, охая, села на скамью, стала разбирать спутанные волосы. Я соскочил
с полатей, она сказала мне сердито...
Нянька стянула
с головы Ивана шапку; он тупо стукнулся затылком. Теперь голова его сбочилась, и кровь потекла обильней, но уже
с одной стороны рта. Это продолжалось ужасно долго. Сначала я ждал, что Цыганок отдохнет,
поднимется, сядет на
полу и, сплюнув, скажет...
Отворивший князю человек провел его без доклада и вел долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были «под мрамор», со штучным, дубовым
полом и
с мебелью двадцатых годов, грубою и тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и зигзаги,
поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и наконец постучались в одну дверь.
Жалко было якимовским
с угодьями расставаться, однако ж они не очень тем обижались, потому что новые помещики их всех до последнего
с барщины на оброк перевели и отдали под пахоту господские
поля, что подошли под самые деревни. Зато в Миршени ни
с того ни
с сего сумятица
поднялась.
Раннее утро, не больше семи часов. Окна еще не начали белеть, а свечей не дают; только нагоревшая светильня лампадки,
с вечера затепленной в углу перед образом, разливает в жарко натопленной детской меркнущий свет. Две девушки, ночующие в детской, потихоньку
поднимаются с войлоков, разостланных на
полу, всемерно стараясь, чтобы неосторожным движением не разбудить детей. Через пять минут они накидывают на себя затрапезные платья и уходят вниз доканчивать туалет.
Обитель спала. Только чириканье воробьев, прыгавших по скату крутой часовенной крыши, да щебетанье лесных птичек, гнездившихся в кустах и деревьях кладбища, нарушали тишину раннего утра. Голубым паром
поднимался туман
с зеленеющих
полей и бурых, железистой ржавчиной крытых мочажин…
С каждой минутой ярче и шире алела заря… Золотистыми перьями раскидывались по ней лучи скрытого еще за небосклоном светила.
Не сдержать табуна диких коней, когда мчится он по широкой степи, не сдержать в чистом
поле буйного ветра, не сдержать и ярого потока речей, что ливнем полились
с дрожащих, распаленных уст Фленушки. Брызжут очи пламенем, заревом пышет лицо, часто и высоко
поднимается пышная грудь под тонкой белоснежной сорочкой.
Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая
с земли пыль, сухую траву и перья,
поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно!
По темной, крутой лестнице я
поднялся во второй этаж и позвонил. В маленькой комнатке сидел у стола бледный человек лет тридцати, в синей блузе
с расстегнутым воротом; его русые усы и бородка были в крови, около него на
полу стоял большой глиняный таз; таз был полон алою водою, и в ней плавали черные сгустки крови. Молодая женщина, плача, колола кухонным ножом лед.
Было похоже, как будто он не может одолеть это первое слово, чтобы продолжать молитву. Заметив, что я смотрю на него
с невольным удивлением, он отвернулся
с выражением легкой досады и,
с трудом опустившись на колени, молился некоторое время, почти лежа на
полу. Когда он опять
поднялся, лицо его уже было, спокойно, губы ровно шептали слова, а влажные глаза светились и точно вглядывались во что-то в озаренном сумраке под куполом.
Вот они совершают свой обычный дневной обряд,
поднимаются от сна
с полатей,
с лавок и
с пола, едут в
поле за сеном и в лес за дровами, посылают баб за водою, задают корм лошадям и коровам, совершая все это рутинно, почти апатично, без всяких признаков закоренелости, — и, за всем тем, они упорствуют, они несогласны.
Было далеко за полночь, когда Сергей, лежавший на
полу рядом
с дедушкой, осторожно
поднялся и стал бесшумно одеваться. Сквозь широкие окна лился в комнату бледный свет месяца, стелился косым, дрожащим переплетом по
полу и, падая на спящих вповалку людей, придавал их лицам страдальческое и мертвое выражение.
Тогда вся пестрая толпа сокольников рассеялась по
полю. Иные
с криком бросились в перелески, другие поскакали к небольшим озерам, разбросанным как зеркальные осколки между кустами. Вскоре стаи уток
поднялись из камышей и потянулись по воздуху.
За Адашевым явилась боярыня Мария, казненная вместе
с детьми. Она
поднялась из-под
полу с пятью сыновьями. Все поклонились царю, и каждый сказал...
Когда же у самого их жилища раздается выстрел —
поднимается все летучее население болота и окружает охотника, наполняя воздух различным криком и писком своих голосов и шумом своих
полетов; только одни самки или самцы, сидящие на яйцах, не слетают
с них до тех пор, пока опасность не дойдет до крайности.
Летает он очень проворно и неутомимо; машет крыльями
с такою быстротою, что производит резкий и сильный шум своим
полетом, особенно
поднимаясь с земли.
Для получения добычи необходимо, чтоб зверь или птица находились в известном положении, например: надобно, чтоб заяц или лиса выбежали в чистое
поле, потому что в лесу борзые собаки ловить не могут; надобно, чтоб зверь полез прямо в тенета, а без того охотник и в двадцати шагах ничего ему не сделает; надобно, чтоб птица
поднялась с земли или воды, без чего нельзя травить ее ни ястребами, ни соколами.
Таким образом, на одном
поле иногда удастся подъехать и выстрелить несколько раз, потому что сивки, наигравшись прежде в вышине и опустясь на землю, уже неохотно
поднимаются вверх, а только перелетывают
с места на место.
За час до заката солнца стаи молодых гусей
поднимаются с воды и под предводительством старых летят в
поля.
Наконец, подросли, выровнялись,
поднялись гусята и стали молодыми гусями; перелиняли, окрепли старые, выводки соединились
с выводками, составились станицы, и начались ночные, или, правильнее сказать, утренние и вечерние экспедиции для опустошения хлебных
полей, на которых поспели не только ржаные, но и яровые хлеба.
Дело в том, что по странной ошибке нашего ума
полет нашей веры всегда соединен
с понятием о восхождении вверх, причем не думают о том, что, как бы высоко мы ни
поднимались, нам все-таки придется опять спуститься вниз, чтобы стать твердой ногой в каком-нибудь другом мире.
Я
поднялся в город, вышел в
поле. Было полнолуние, по небу плыли тяжелые облака, стирая
с земли черными тенями мою тень. Обойдя город
полем, я пришел к Волге, на Откос, лег там на пыльную траву и долго смотрел за реку, в луга, на эту неподвижную землю. Через Волгу медленно тащились тени облаков; перевалив в луга, они становятся светлее, точно омылись водою реки. Все вокруг полуспит, все так приглушено, все движется как-то неохотно, по тяжкой необходимости, а не по пламенной любви к движению, к жизни.
А Шлема Финкельштейн наяривал на барабане утреннюю зорю. Сквозь густой пар казарменного воздуха мерцали красноватым потухающим пламенем висячие лампы
с закоптелыми дочерна за ночь стеклами и
поднимались с нар темные фигуры товарищей. Некоторые, уже набрав в рот воды, бегали по усыпанному опилками
полу, наливали изо рта в горсть воду и умывались. Дядькам и унтер-офицерам подавали умываться из ковшей над грудой опилок.
Кроткий весенний день таял в бледном небе, тихо качался прошлогодний жухлый бурьян,
с поля гнали стадо, сонно и сыто мычали коровы. Недавно оттаявшая земля дышала сыростью, обещая густые травы и много цветов. Бил бондарь, скучно звонили к вечерней великопостной службе в маленький, неубедительный, но крикливый колокол. В монастырском саду копали гряды, был слышен молодой смех и говор огородниц; трещали воробьи, пел жаворонок, а от холмов за городом
поднимался лёгкий голубой парок.
— Вы хотите пример, — извольте… При выстрелах
с батареи, выведенной на позиции, вследствие отката орудий
поднимается пыль, которая и выдаёт противнику местонахождение батареи,
с одной стороны, а
с другой, мешает верному прицелу… Японцы это хорошо поняли и или
поливают позицию водой, или же выбирают для неё место на траве. И в том и в другом случае они избегают предательской пыли. Мы же не обращали до сих пор внимания на подобную мелочь, и наши батареи в большинстве случаев бывают окутаны столбами пыли.
Один раз, в исходе лета, при мне чистили сруб родникового колодца, глубиною
с лишком в два аршина, который весеннею
полою водою
поднимался и был доверху занесен земляным илом и тиной очень плотно; не знаю, почему он не был вычищен ранее.
Мужичишка наш и пуще прежнего разгорелся; схватился за шапку
с молитвой и швырком ее в нечистого — глядь, будто огонек взвился к небу, а врага и след простыл; только
поднялся по
полю такой бесовский хохот, что твои лягушки в болоте!
Несколько недель жил я под
полом, слышал оттуда барабанный бой пришедшего к монастырю войска, вопли, исторгаемые пыткою на монастырском дворе, радостные восклицания народа; слышал рассказы, как около монастыря
поднялась такая пыль, что одному другого за два шага нельзя было видеть, когда свели преступников из обители и из Москвы на одно место; как Шакловитый, снятый
с дыбы, просил есть и, наконец, как совершилась казнь над злодеями.
Наша деревня
с каждым днем разрушалась. Фанзы стояли без дверей и оконных рам, со многих уже сняты были крыши; глиняные стены
поднимались среди опустошенных дворов, усеянных осколками битой посуды. Китайцев в деревне уже не было. Собаки уходили со дворов, где жили теперь чужие люди, и — голодные, одичалые — большими стаями бегали по
полям.
C трепетом святого восторга он схватил чертежи свои и изорвал их в мелкие лоскуты, потом, рыдая, пал перед иконою божьей матери. Долго лежал он на
полу, и, когда
поднялся, лицо его, казалось, просияло. Он обнимал своего молодого друга, целовал
с нежностью сына, как человек, пришедший домой из дальнего, трудного путешествия. Перелом был силен, но он совершен. Голос веры сделал то, чего не могла сделать ни грозная власть князей, ни сила дружбы, ни убеждения рассудка.
И вот, когда наступила ночь и луна
поднялась над Силоамом, перемешав синюю белизну его домов
с черной синевой теней и
с матовой зеленью деревьев, встала Суламифь
с своего бедного ложа из козьей шерсти и прислушалась. Все было тихо в доме. Сестра ровно дышала у стены, на
полу. Только снаружи, в придорожных кустах, сухо и страстно кричали цикады, и кровь толчками шумела в ушах. Решетка окна, вырисованная лунным светом, четко и косо лежала на
полу.
Так,
с трудом находя слова, прерывая беседу длительными паузами, они говорили до поры, пока келейник принёс самовар, душистый липовый мёд и тёплый хлеб, от которого ещё
поднимался хмельной парок. Внимательно смотрели, как белобрысый келейник неуклюже возился на
полу, вскрывая крышку ящика. Пётр поставил на стол банку свежей икры, две бутылки.
Лишь только пан полковник встал, то и весь женский
пол поднялся, т. е.
с своих мест; а пан полковник, в сопровождении батеньки, вышед в сени, закричал караульным:"А нуте же сурмите, сурмите: вот я иду!"И разом на сурмах и бубнах отдавали ему честь до тех пор, пока он не возвратился в покои.
Впереди нас и сзади нас шли люди, направлявшиеся туда же, куда и мы, — мужчины в меховых пальто, женщины в длинных дипломатах и пальмерстонах из претендующей на роскошь материи: шелковые цветы по плисовому
полю,
с боа на шеях и в белых шелковых платках на головах; все это входило в подъезд и,
поднявшись на несколько ступенек лестницы, раздевалось, обнаруживая по большей части жалко-роскошные туалеты, где шелк заменяла наполовину бумага, золото — бронза, бриллианты — шлифованное стекло, а свежесть лица и блеск глаз — цинковые белила, кармин и тердесьен.
Охота производится следующим образом: как скоро ляжет густая пороша, двое или трое охотников, верхами на добрых незадушливых конях, [В Оренбургской губернии много есть лошадей, выведенных от башкирских маток и заводских жеребцов; эта порода отлично хороша вообще для охоты и в особенности для гоньбы за зверем] вооруженные арапниками и небольшими дубинками, отправляются в
поле, разумеется рано утром, чтобы вполне воспользоваться коротким осенним днем; наехав на свежий лисий нарыск или волчий след, они съезжают зверя; когда он
поднимется с логова, один из охотников начинает его гнать, преследовать неотступно, а другой или другие охотники, если их двое, мастерят, то есть скачут стороною, не допуская зверя завалиться в остров (отъемный лес), если он случится поблизости, или не давая зверю притаиться в крепких местах, как-то: рытвинах, овражках, сурчинах и буераках, поросших кустарником.
Черкасов поколебался, однако взял порошок; другой я высыпал себе в рот. Жена Черкасова, нахмурив брови, продолжала пристально следить за мною. Вдруг Черкасов дернулся, быстро
поднялся на постели, и рвота широкою струею хлынула на земляной
пол. Я еле успел отскочить. Черкасов, свесив голову
с кровати, тяжело стонал в рвотных потугах. Я подал ему воды. Он выпил и снова лег.
Все произошло, однако, так, как говорил рыженький: вскоре они достигли перевоза, там
поднялись по скользкому грязному берегу и вышли на пустынное
поле, огражденное
с одной стороны рядом черных, мрачных кузниц, которые неровною линиею спускались почти к самой воде.
Холодный осенний дождь — «забойный», как называют его поселяне,
полил сильнее и сильнее. В одно мгновение вся окрестность задернулась непроницаемою его сетью и огласилась шумом потоков, которые со всех сторон покатились, клубясь и журча, к реке. Мужички
поднялись с лавки и подошли к воротам.
В дверях гостиной, лицом ко мне, стояла как вкопанная моя матушка; за ней виднелось несколько испуганных женских лиц; дворецкий, два лакея, казачок
с раскрытыми от изумления ртами — тискались у двери в переднюю; а посреди столовой, покрытое грязью, растрепанное, растерзанное, мокрое — мокрое до того, что пар
поднимался кругом и вода струйками бежала по
полу, стояло на коленях, грузно колыхаясь и как бы замирая, то самое чудовище, которое в моих глазах промчалось через двор!
А весною, когда отец и мать,
поднявшись с рассветом, уходят в далекое
поле на работу и оставляют его одного-одинехонького вместе
с хилою и дряхлою старушонкой-бабушкой, столько же нуждающейся в присмотре, сколько и трехлетние внучата ее, — о! тогда, выскочив из избы, несется он
с воплем и криком вслед за ними, мчится во всю прыть маленьких своих ножек по взбороненной пашне, по жесткому, колючему валежнику; рубашонка его разрывается на части о пни и кустарники, а он бежит, бежит, чтоб прижаться скорее к матери… и вот сбивается запыхавшийся, усталый ребенок
с дороги; он со страхом озирается кругом: всюду темень лесная, все глухо, дико; а вот уже и ночь скоро застигнет его… он мечется во все стороны и все далее и далее уходит в чащу бора, где бог весть что
с ним будет…
Вдруг вижу я что же? Вижу, что
с этого
с озера
поднимается туман, такой сизый, легкий туман, и, точно настоящая пелена, так по
полю и расстилается. А тут под туманом на самой на середине озера вдруг кружочек этакой, как будто рыбка плеснулась, и выходит из этого кружочка человек, так маленький, росту не больше как
с петуха будет; личико крошечное; в синеньком кафтанчике, а на головке зеленый картузик держит.
Так прошло около часа. Из-за желтых
полей, по ту сторону моста,
поднялось солнце. В темную закопченную хату, пропитанную запахом овчины и вчерашних щей, хлынули через два окна два воздушные столба веселого золотого света, в которых радостно заплясали бесчисленные пылинки. Козел вдруг быстро сбросил
с себя кожух и сел на печке. Его старческие бесцветные глаза широко раскрылись
с выражением безумного ужаса. Посиневшие губы криво шевелились, не произнося ни звука.
Оно шло на нас
с этих темных, загадочных и чуждых
полей; оно
поднималась из глухих черных ущелий, где, быть может, еще умирают забытые и затерянные среди камней, оно лилось
с этого чуждого, невиданного неба.
Каморка осветилась. Тася увидела заплесневевшие от сырости стены и крошечную клетушку
с земляным
полом, и в тот же миг новый крик ужаса сорвался
с губ девочки. Прямо перед ней на аршин от
пола поднялась, извиваясь, большая пестрая змея.